Алая строфа

Голубые огни, но в них нету света,
Сидит за столом силуэт человека.
Скрежет родной отдает по ушам,
Конфорка шипит, его руки страшат.
«Не смей содрогаться!» — эхом раздалось,
Медленно боль к голове подбиралась.
Слезы и плач — ему не было дела,
Забудь обо всем, пока горят нервы.
Посмотри на него, на эту ухмылку,
Скалящий зубы продолжает придирки.
Терпи и смакуй, почувствуй свободу:
Чувствуешь боль — ты живой и здоровый.
Привкусом крови сгущаются краски,
Голос охрип, не справляются связки.
Он победил в агонии ангела,
Демон играл по собственным правилам.
Кожа, как ткань, сползает с руки,
Огненный братец с треском скулит.
Тянет обратно, крепко хватая:
Опять слишком близко ходишь у края.
Трость хватает его за плечо,
Зажигалка упала, в душе горячо.
Он возвращается в здравый рассудок,
Огненный призрак падает в угол.
«Что ты тут видишь? Взгляни хорошенько», —
Спустился Виктор со старых ступенек.
Нокс молча поднял свою панацею,
Голову обвил пламенной цепью.
Уже третий раз — сплошное распятие,
Жертва о смерти не имела понятия.
Он издевается, чертит шрифтами,
Кровью по стенке бросаясь словами.
«Все как всегда», — Нокс отвечал,
Пальцами рук по запястью стучал.
«Наверху как дела? Люди не в зале?
Позаботился ль ты, чтоб все убежали?»
«Людей я увел, но другая проблема:
Полиция скоро возьмется за дело.
Любопытно, однако, что они скажут
Или на мертвого снова укажут?»
На Нокса лице появилась улыбка —
Циничная, редкая, будто под пыткой.
«Ну-ну, поглядим. За допуск — спасибо».
Виктор шепнул: «За рассудком следил бы...»
— Ты меня знаешь, не могу я иначе.
— Пока в голове кричит этот мальчик?
— Да иди ты! Хотя... может, ты прав,
Не могу жить с этой кучей забав.
Вик улыбнулся: «Шутить ты умеешь.
Ладно, забудь. Но простить ли посмеешь?»
— Мне не обидно, смешно, да и только,
С твоей стороны ни разу не колко.
Из окна наверху прошел лунный свет,
Кровь, как вино, — ему сотню лет.
Оно бы сломало, дало б отдохнуть,
Нокс не любил, не его эта суть.
Он достал телефон, делает снимок,
Эхом щелчок — как от тысячи скрипок.
«Скажи, я тут был. Пусть Гил позвонит,
Если найдет он больше улик.
Попрошу подсобить, когда маякну.
Контакт не хочу — черным ходом уйду».
Друг другу кивнули. Нокс был таков —
Снова он узник прочных оков.
Он идет по стеклу никчемных надежд,
Ему всё слышен запах пышных одежд.
Торжество тишины без капли обмана
Залечило б его, грешника, раны.
Эхом стучат шаги строгих ног,
На этих условиях он снова бог.
Люди пропали давно, он последний,
Кто приближается к выходу двери.
Затем — на контраст: прислуга и золото.
Ради чего же они застряли в заботах?
Сверкает посуда, повсюду бардак,
Любой бы, кто был, его выгнал во мрак.
Мгновение — и вот еда позади,
Идет он спокойно мимо алых гардин.
Вещи оставлены в спешке людей,
В страхе забывших, сбежавших скорей.
Дверь в темноте, хотя еще ярко,
Холод внутри, вокруг — очень жарко.
Перчатка касается ручки двери:
Разум пустой, дай волю кровить.
Забыли захлопнуть — ладно, не важно,
От дождя его волосы вмиг стали влажными.
Кругом тишина, но стучат молотками
Капли с небес, прохлада — крюками.
Видишь фонарь, источающий свет?
Раз ты моргнешь — раз его нет.
Запах дождя отголосками сердца,
Ожоги болят, горят, как от перца.
Нащупал в кармане круглый предмет,
Который вернулся спустя много лет.
Откуда пуговица из его детства?
Стало прохладнее — вот бы согреться.
Никотин поджигай — не работает, дрянь!
Руки сжигай, но гаснет та грань.
И вот детский дом — вернуться надежда...
Дома ужасно, но своя есть одежда.
Брызнула кровь, сжимает он руку,
Перчатка, упавшая в лужу со стуком...
«Там ты не тот!» — слышится крик.
«Ты не такой! Ужаснейший фрик!»
Мелкие лезвия заточены пилкой,
Вонзились в ладонь серебряной вилкой.
Момент — и он стоит у моста,
Кажется, прыгнет — душа ведь пуста.
Но это уловка, замена огню,
Разум надевает стальную броню.
Он стоит на краю, он снова живой —
Очередной компромисс с его головой.
Темная речка шумит в его жилах,
Страх о былом водою замыло.
Он отряхнулся, посмотрел телефон,
Лик озарился в тени колонн.
«Привет, это Гил. В погребе дар.
В воздухе снова безумья пожар.
Сверься с шрифтами, погляди на надрез:
Мертвый старик, вероятно, воскрес».

Холодная тьма его нежно укроет.
Кто оборвал сердца бедного рокот?
Дым сигарет для сокрытия боли,
Чтобы опять заглушить этот шепот.
Боль-инструмент над огнем держит пальцы.
Ему не уснуть, он не будет сдаваться.
Там его ждет совсем страшный мир —
Он угощенье кошмарам на пир.
​«Пир» — прозвучало в его голове,
Вернув заблудившийся разум во тьме.
Воротиться назад, возможно, и верно?
Ведь вдруг этот кто-то танцует за дверью?
Он обещал прийти и забыться.
Именины у того, кто не дал загубиться.
Благодарен ли он? Не знает и сам.
Не всегда в его жизни была полоса.
​Кровь на полу, угасающий свет,
Но смерть той ночью скажет лишь: «Нет».
Стиснулись зубы, пальцы в огне.
Не время опять, пускай все будет на дне.
И вот, стиснув зубы, перчатку надев,
Пламя забрало печали и гнев.
​Звоны бокалов и фальши парад,
Все шепчутся грубо, и лишь один ему рад.
Протянул свою руку — перчатка слетела,
Обнажив на секунду те шрамы на теле.
Лишь на секунду он тот, кто он есть:
Это не боль, не страх и не лесть.
Он видит прекрасно, но только молчит,
Он слышит, как сердце Нокса стучит:
— Проходи, милый друг, все еще впереди.
— Я ненадолго, Виктор, прости.
​Совесть сжирала за холод — так больно,
Сердце его наливается кровью.
Все ведь в порядке или же нет?
Глаза прошептали: «Я храню твой секрет».
— У меня все в порядке, — улыбка лукава,
Ирония в том, что частично все — правда.
Кожу свою он опять натянул,
Панцирем прочным вновь себя обернул.
​Мрамор трещит, как по тонкому льду.
Пробирается Нокс сквозь сухую толпу.
Он видел и смех, и притворство, и холод.
Он приучился не испытывать голод.
Как и они — лицедей в своем роде,
Он врет лишь себе: не часть он болота.
Нет дела, что скажут, лишь предан деталям —
Сознанье должно пребывать крепкой сталью.
​Вон человек в маске белой вороны,
Свет озаряет камни женской короны.
С тростью горбатый, мехами объят...
Это убийцы, или ждет их закат?
​Виктор пускает новых гостей,
Нокс не знает тех шутов, королей.
Подхалимство и только в глазах большинства.
Посмотри, как сжигают взглядом дотла!
Тело сжигают взглядом дотла...
Полуживой, еле дышит, бледна голова.
Он — я, как тогда, в луже собственной крови.
Нокс вспоминает, за что тот ему дорог.
Помнит скорую, помнит тот звон,
Будто бы это уже и не сон.
Но слышит он крики, к огню тянет руку —
Люди боятся, запах нового трупа.
​Вероломно лед превращается в платину,
Под ногами его зарождаются вмятины.
Медленно он, словно кобра, скользит.
Все убегают — он смиренно молчит.
— Виктор! — до дрожи пробрал его голос,
Из мягкого, тихого — в справедливости колос.
— Выведи всех, гостей усмири.
Я обязан взглянуть, других уведи.
​— Делай что должен, я все разрешу,
Но будь аккуратен, тебя я прошу.
Вик убежал. Нокс спускается в погреб.
След от ножа ему виден на горле.
Камни рассыпались в крови, в пыли.
Не нужны драгоценности тому, кто творит.
Труп, словно бог, его тело распято,
С точностью резал — вены багряны.
На полу белый мел — оружие правды?
Грань чистоты и жестокой расплаты.
​Маску он снял — невинны глаза.
Не было страшно, смерть принята.
Как и других, убили чуть раньше,
Рана в затылке... но зачем эта каша?
Почему так хотел он их осквернить?
Зачем каждый раз он пачкает нить?
​Пол окропила линия к стенке,
Кажется, будто весь мир вокруг меркнет.
Вместо трупа он видит себя.
Свет озаряет речь игры короля:
«Я знаю — ты видишь, я знаю — ты знаешь,
Посланье иначе тебе не отправишь.
Я призрак ночи и страх горожан,
Смотри, как спокойно лежит госпожа.
Я, словно кот, с тобою играю,
Твоей одержимости не понимаю.
Перестань и узри, как меняются судьбы:
Только я — справедливость, а ты меня судишь».

Кровью написаны алые буквы,
Застыв на холодной стене.
Свет отражают они, словно клюква,
Это не сказки и не бредни во сне.
​Тень застывает, убийцу укрыла,
Лишь озарят это место огни.
Сидит человек, спокойный, без пыла,
Его что-то спасает давно от петли.
​Забыв свой страх, забыв о боли,
Он тихо смотрит на бетон.
Остекленев глаза от едкой соли,
Расчет ведет, словно питон.
​По венам — лед, а сам он — сталь,
Плевать, что тело в бледном цвете.
Он вынесет свою мораль,
Но не из стремления ко свету.
​Он мертв внутри, но одержим
Найти виновника сей драмы.
И как костяк — неуязвим,
Пока не добьется Нокс всей правды.